авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ РОССИЙСКАЯ БИБЛИОТЕКА - WWW.DISLIB.RU

АВТОРЕФЕРАТЫ, ДИССЕРТАЦИИ, МОНОГРАФИИ, НАУЧНЫЕ СТАТЬИ, КНИГИ

 
<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 6 |

Особенности культурного наследования литературных традиций (на материале артуровской легенды)

-- [ Страница 3 ] --

Изученная литература показывает, что, несмотря на отсутствие отчетливой границы между понятиями «Артуровская легенда» и «легенды о короле Артуре», отличие все же существует. Авторы, пишущие об «Артуровской легенде» (в отличие от авторов, исследующих легенды о короле Артуре), подразумевают, как правило, не конкретные текстуальные воплощения, а «культурные смыслы», вкладываемые в легенды об Артуре различными историческими «разработчиками»: кельтскими и бретонскими бардами, хронистами, авторами рыцарских романов, прозаических эпопей и т.д. «Артуровская легенда» интегрирует повествовательный материал о Граале, Тристане и Изольде, Гарете, который соотносим с идеей и «духом» Артура (и рыцарей Круглого Стола), но является либо прецедентным текстом относительно собственно «артуровского» текста, либо его продолжением. «Артуровская легенда», следовательно, может рассматриваться как культурологический конструкт, а не совокупность текстов, составивших «артуровский цикл» в ходе эволюции сюжетно-образного комплекса ряда британо-европейских сказаний и преданий. «Артуровская» традиция, схожим образом, оказывается понятием социокультурного характера, так как отражает трансформацию «послания» «Артуровской легенды» в культуре, рассматриваемой в статическом измерении как сложный системный объект, распадающийся на множество подсистем, функционально связанных между собой, и, динамически, в пространстве взаимодействия «культур» – традиционной, элитарной, массовой.

В параграфе 1.3 «Мифологизация британской истории в «Истории бриттов» Гальфрида Монмутского» проводится культурологический анализ социально-культурного функционирования известного квази-исторического трактата. Обращает на себя внимание двойственность установок Гальфрида, льстящего норманнам и легитимизирующего их завоевание в тексте «Истории», с одной стороны, и, с другой, деконструирующего авторитет норманнов путем вычерчивания – с помощью замысловатого повествования об Артуре – чуждого валлийцам культурного «абриса» норманнской властной элиты. Создается впечатление, что посредством «Истории» Гальфрид пытается исполнить культурную миссию и имплицировать приоритетность кельтской культуры – не менее развитой и изысканной, чем норманнская.

Сначала Гальфрид симулирует восхищение норманнской культурой. Умышленно следуя традиции Вергилия, он превращает троянца Брута в древнего захватчика Англии, несущего культуру более высокого порядка, и тем, по замечанию Д. Линдсея, «оправдывает норманнское завоевание и создает новую перспективу для его рассмотрения»12; он приближает к норманнам – в лингвистическом и культурном смысле – реалии и персоналии кельтского мира (например, меняет на норманнский лад имя и, частично, суть легендарного валлийского барда Миррдина и получает в результате Мерлина). При этом Гальфрид осознает, что норманнские герцоги, проживая и функционируя на британских территориях, утратили аутентичную связь с континентальной культурой – «[британская норманнская – Ю.С.] династия, хоть она так и не приобрела английских манер и английской речи, приобрела английскую чувствительность»13 – и уже не воспринимали безоговорочно франкскую героическую пропаганду, создаваемую на континенте с опорой на фигуры Карла Великого и Роланда; Гальфрид первым из образованных валлийских современников распознает надвигающийся идеологический вакуум, который был обусловлен потерей норманнами франкской героической модели и навязывает им – в облике Артура – модель британскую. «История бриттов» показывает, что Гальфрид, от имени своей британской аудитории, моделировал прошлое таким образом, чтобы оно способствовало достижению валлийцами более выгодного, более влиятельного положения в неуютном настоящем, характерном для эпохи норманнского правления.



Параграф 1.4 «Артуриада Мэлори: попытка «исцеления» этической традиции рыцарства» посвящен культурологическому анализу культурной модели, воплощенной в романе Томаса Мэлори «Смерть Артура». Книга Мэлори, во-первых, позволяет увидеть две ипостаси короля Артура – эпико-героическую и социальную – в контексте культурных интересов современников Мэлори. Во-вторых, Мэлори посредством текста проясняет внутреннюю форму культурных концептов предшествующего и современного рыцарства. Несмотря на то, что фигура Артура остается в XV в. не менее идеологичной, чем в век Гальфрида, «костяком» образа по-прежнему остается король-герой, а не король-политик. Меч в камне, волшебное оружие, колдуньи-помощницы – все это указывает на особую, вневременную ценность, которую Артур мог представлять в качестве «инструмента» разрядки напряженности, витавшей в воздухе Англии XV века вследствие войны рыцарских орденов.

Здесь в Артуре впервые можно увидеть ясные очертания мифического героя, которые, в конечном счете, объясняют трагичность и фантастичность его исчезновения. Благодаря героической схеме, в соответствии с которой он сконструирован у Мэлори, Артур развивается и как король, и как герой. Эта схема придает Артуру гораздо больший вес, чем другим рыцарям, каким бы благородным происхождением они ни обладали, и какими бы доблестными они ни были. С другой стороны, Мэлори не пытается идеализировать рыцарства, либо рефлектировать реальный исторический контекст. Дисциплина рыцарей и покровительство короля, либо представителя аристократической элиты не наделяются в его текстах «положительной» или «отрицательной» функциями. В отличие от реально существовавших в истории «affinities» – покровительствуемых королем (графом, герцогом) рыцарских военных групп – рыцари Мэлори действуют в одиночку, но ради общего блага, благодаря чему аристократ-покровитель обретает почести и особый культурный «иммунитет». Подобное одиночество продиктовано кодексом чести – понятием, общественным по своей природе, но сугубо личным по способу и динамике обретения. «Честь», по свидетельству историка М. Джеймса, была источником многих беспорядков во времена Мэлори14.

Проблема коренилась в рыцарском типе ментальности, где «честь» выступала в качестве доминанты. «Честь», возникшая в длительном процессе становления военной и рыцарской традиции, характеризовалась, прежде всего, духом соревнования; она подразумевала то состояние дел, при котором насилие становилось естественным и оправданным. «Честь» и легитимизировала политику насилия, и служила средством ее укрепления с позиций морали; посредством «чести» рыцари учат окружающий мир рыцарской добродетели. У Мэлори среди них первостепенная роль принадлежит сэру Ланселоту. В условной «Повести III» винчестерской рукописи романа Ланселот используется в качестве идеальной модели. Условная «Повесть IV» посвящена Гарету, который становится воплощенной моделью «славы» в контексте повествования о «славном неизвестном» (бывшим уже в XIII веке общим местом ряда рыцарских романов, например «Рыцаря со Львом» Кретьена де Труа). Он – пришелец, сила которого представляет угрозу двору, поэтому должна быть каким-либо образом «поглощена», культивирована аристократическим сообществом. «Славный неизвестный» должен доказать, что он этого достоин; открыть свое имя; стать вельможей. Лишь после этого с ним желает познакомиться король (Артур), у которого для героя припасена похвала.

Ю.М. Лотман писал, что «honneur» и «gloire», употребляемые «в паре как двуединая формула», глубоко различны по смыслу, и их «различия <…> сводятся к противопоставлению вещи в знаковой функции и слова, также выполняющего роль социального знака»15. Материал исследования подтверждает справедливость этого замечания. В «романе» Мэлори о Гарете, по сути, разыгрывается в лицах миф о возможности репродуцирования славы в обход беспорядка и беззакония. Мэлори средствами повествования выстраивает модель восхождения к благородству. Это восхождение подразумевает постижение рыцарем определенных этических норм. Лишь постигнув этические нормы, рыцарь может доказать свою приемлемость с куртуазной точки зрения. Культурный резонанс «Смерти Артура», одной из самых популярных книг в англоговорящем мире, состоит в том, что ее персонажи сами создают себе имя, что вполне сопоставимо с традиционно британским, но более поздним по оформлению, понятием о человеке, «творящем» себя своими руками и своим собственным разумом (а self-made man).

Параграф 1.5 «Викторианство и «возрожденный» Артур Теннисона» посвящен культурологическому анализу причин возрождения и пересмотра «идеи» Артура в культуре викторианской Англии. Анализ социокультурных проблем викторианства во многом возможен именно благодаря отражениям, присутствующим в цикле поэм А. Теннисона «Королевские идиллии». Речь идет о тревоге, охватившей мужскую часть английского общества, вызванной ощущением утраты своего авторитета. Три поэмы из «Королевских идиллий», каждая по-своему, указывают путь к сохранению патриархального нерва викторианской культуры. Образ Вивьен в поэме «Мерлин и Вивьен» (Merlin and Vivien) можно рассматривать в качестве гротескного отражения сексуальных отношений, практикуемых в семье, когда жена за свои сексуальные «одолжения» требует полного доверия от мужа. Вивьен – не только женщина, активная в сексуальном плане; она также требует, чтобы мужчина делился с нею своим, «мужским» знанием. Она бросает вызов не только мужской силе, но и патриархальной традиции. Английская семья ранневикторианской поры характеризовалась высокой степенью интровертности: весь мыслимый спектр чувств и переживаний локализовался в домашнем «ядре»16.

В семье подобной структуры мать/жена обладает реальной властью, потому что ведает домом и выступает «посредником» в удовлетворении всех потребностей семьи, связанных со здоровьем, едой и сексом. Соответственно, назревает необходимость ослабления женской власти путем вмешательства в социокультурные механизмы стратификации; возникает потребность в идеологии, способствующей сохранению патриархальности. Возникнув и укрепившись в элитарных кругах (принц Альберт, У. Гладстон, философ Т.Б. Маколей, герцог Аргайлширский и др.), подобная идеология «спонсирует» – путем создания культурной протекции – произведения, подобные поэме «Герайнт и Энида» (Geraint and Enid), также включенной в «Королевские идиллии» в версии 1859 года.

Суть эротизма этой поэмы состоит не в поэтизации гетеросексуальной любви, а в подчеркивании красоты и правомерности мужского нарциссизма. Мужское самолюбование, боязнь женственности и, как результат, контроль над женщиной – эти составляющие являются самыми важными для поддержания патриархального мироустройства. Нарциссизм иного, нравственного порядка, очевиден в идиллии «Гиневра» (Guinevere), сосредоточенной на унижении Гиневры, пришедшим вслед за ее грехом. Сначала Гиневра становится послушницей в монастыре, а затем обманутый муж (Артур) заставляет ее покаяться. Артур предстает бесчеловечным и бесчувственным. Гиневра поэмы Теннисона – заблудшая (в сексуальном плане) жена, которую прискорбные обстоятельства дисциплинируют и заставляют признать и собственный грех, и правоту мужского авторитета. Таков подразумеваемый смысл исполненного драматизма образа Гиневры, простертой ниц у ног Артура. Ее поза напоминает «змеиную» позу Вивьен, ползущей к ногам Мерлина (поэма «Мерлин и Вивьен»).

Художественные новации Теннисона обогатили британо-европейскую «артуровскую» литературную традицию, но, вместе с тем, привели ее к точке «прерывания» в Старом Свете и, одновременно, точке «подхвата» и продолжения в Америке. Период, исследуемый в первой главе диссертации, позволяет увидеть трансформацию исходных форм «Артуровской легенды» в зависимости от культурно-контекстных условий, в которые она помещается – при стабильности и центральности идеи Артура как «иконического знака» культурной памяти «британскости». Социальное измерение существования «Артуровской легенды» ассоциируется с проблемами групповой, национальной и гендерной идентификации, решение которых было востребовано социумом. Значимость триады ключевых текстов британской «артуровской» литературной традиции состоит в том, что они образуют своеобразную школу манипулирования прошлым, учат создавать идеологически желательные смыслы со ссылкой на аллегорический универсум героической праистории.





Во второй главе «БРИТАНСКОЕ КУЛЬТУРНОЕ НАСЛЕДИЕ КАК ФАКТОР АККУЛЬТУРАЦИОННЫХ СДВИГОВ В АМЕРИКАНСКОМ ОБЩЕСТВЕ XIX В.» раскрываются культурные смыслы наследования литературной традиции «Артуровской легенды» в США и отрабатываются вторая и третья части гипотезы исследования.

Параграф 2.1 «Специфика литературной традиции в культурологическом контексте» имеет теоретический характер; он начинается с краткого обзора общей культурной ситуации в США в XIX в. Судьбы британо-европейских литературных традиций в американской культуре во многом обусловлены тем, что Америка, основанная переселенцами из Старого Света, изначально обладала языком и письменностью, но достаточно долгое время не имела своей литературы, отвергая при этом неамериканское литературное наследие.

Недоверие американцев к британо-европейской традиции в целом, и литературным традициям в частности, которое наблюдали в XVIII-XIX вв. путешественники из Старого Света (Т.Пейн, Ч. Диккенс, Р.В. Бьюкенен и др.), не исключало любопытства американцев к «обломкам старой английской цивилизации», ставшим предметом антикварной моды еще в начале XIX века17. Культурный интерес к британскому наследию, доступному в виде книг Гальфрида, Мэлори и Теннисона, приобретает в Америке миметически-репродуктивную тенденцию к 70-м гг. XIX века, что приводит к образованию корпуса американских «артуровских» текстов, который к началу XX в. вырастает настолько, что его замечают и в Великобритании. Американский Артур становится одним из первых продуктов литературного экспорта в Великобританию (произведения Дж.Р. Лоуэлла, С. Бриджис, М. Твена, Р. Хови, Г. Пайла и др.). Но ярко выраженный общественный отклик на появление британской «ноты» в американском пропагандистском, публицистическом, художественном, сценическом, рекламном слове (от листовок с памфлетом о «новых» пророчествах Мерлина, касающихся судьбы Америки, до «артуровских» названий для сортов муки) происходит в самой Америке. С отражениями и подобиями «Артуровской легенды», которые заняли свои ниши в культурах дидактического общения, досужего домашнего чтения (альманахи, журналы), театрализованных увеселений, т.е. в «популярной» культуре, становится трудно не считаться; ее «вирусные» образы18 (Артур, Ланселот, Гавейн, Мерлин, Нинева (Нимуэ), Гиневра, Крэддок, Элейна, Лаунфаль, Моргана, Тристан, Галахад) становятся косвенным фактором образования и расширения специфического социокультурного пространства, для которого характерны своя аксиология и свои «практики». Теоретически возможно осознание функционирования такого социокультурного пространства в терминах аккультурации, которая, в культурно-антропологическом ракурсе, обычно подразумевает процессы взаимовлияния культур, восприятия одним народом полностью или частично культуры другого народа (Ф. Боас, Холмс, Мак-Джи, Лоуи, Херсковиц, Мид, Редфилд, Хантер, Спайер, Линтон, Малиновский).

Транслируя понятие аккультурации в термины структурно-коммуникативной теории, можно вести речь о взаимодействовии «текста» британо-европейской «артуровской традиции» с «текстом» воспринимающей американской культуры, когда первая выступает в качестве «непрозрачного», трудночитаемого коммуникативного знака, который, соответственно, нуждается в декодировании с помощью комплекса определившихся недавних «иконических знаков» больших и малых традиций американской культуры. Подобный поворот исследовательской перспективы, апробированный в работах Катрин Ломас, Морин Уорнер-Льюис, М. Каммена, позволяет представить аккультурационные стратегии, выбираемые субъектами американской традиции свободомыслия, предприимчивости и патриотизма относительно «артуровской» британской традиции как знака утрачиваемой культурной памяти, укорененной в иной исторической реальности.

Вслед за типами аккультурационных стратегий, обозначенных психологом У. Берри применительно к ситуации выживания индивида в чужой культуре, в диссертации предлагается взгляд на деятельность ряда американских индивидов/групп как знак реагирования на внедрение в американскую культурную «матрицу» литературной традиции «Артуровской легенды», которая способствовала возникновению особого аксиологического пространства. Существование этого пространства стимулировалось спросом на британское прошлое и поддерживалось средствами печатных медиа. Когда «артуровская» литературная традиция использовалась с целью исправления общеамериканских общественных нравов без существенного искажения основного британского «послания», можно говорить об ассимиляционной аккультурационной стратегии (как в творческой деятельности книжного иллюстратора Говарда Пайла). Когда же «артуровская» литературная традиция использовалась ради исправления общеамериканских общественных нравов со значительным искажением британской сути, можно говорить о целевой интеграции «артуровской» литературной традиции в американскую культуру и соответствующей интеграционной аккультурационной стратегии (как в общественно-организаторской деятельности У.Б. Форбуша и А.Л. Бэнкса, теоретиков движения американского «нового рыцарства»). Кроме того, аппелирование к «артуровской» литературной традиции как средству утверждения нравственного превосходства можно распознать в качестве сегрегационной аккультурационной стратегии (случай с «рыцарским кодом» довоенного аристократического Юга)19. Наконец, использование традиции, сопряженное с заблуждением относительно ее «послания» можно истолковать в терминах маргинализационной аккультурационной стратегии – как в жизненной ситуации героя стихотворения Э.А. Робинсона «Минивер Чиви», американца, спившегося из-за невозможности осуществить мечту: вернуть благородную рыцарскую старину.

В параграфе 2.2 «Америка в поисках ключевого текста для культурного диалога с Великобританией» литературная традиция «Артуровской легенды» рассматривается в своей иной коммуникативной функции – как катализатор диалога между культурами Великобритании и США, возобновленного после долгой паузы, возникшей вследствие Войны за независимость. Здесь «Артуровская легенда» рассматривается как «знаковый» текст, обладающий ключевым смыслом для становления идентичностей культур-участниц диалога. Подобные тексты, кроме того, могут быть названы «знаковыми» и в смысле способа постижения самих этих культур как таковых.



Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 6 |
 

Похожие работы:








 
© 2013 www.dislib.ru - «Авторефераты диссертаций - бесплатно»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.