авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ РОССИЙСКАЯ БИБЛИОТЕКА - WWW.DISLIB.RU

АВТОРЕФЕРАТЫ, ДИССЕРТАЦИИ, МОНОГРАФИИ, НАУЧНЫЕ СТАТЬИ, КНИГИ

 
<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |

Русский антинигилистический роман: генезис и жанровая специфика

-- [ Страница 4 ] --

И в бездненских, и в литовских главах местная власть злоупотребляет своими полномочиями, в попытке крестьян отстоять свои права хочет видеть проявление бунтарского духа; и русские, и белорусские крестьяне законопос­лушны и преданны Государю.

Различия в этих сценах объясняются не только тем, что действие в «Двух силах» переносится на территорию Царства Польского, но и дальнейшей «ох­ранительной» эволюцией Вс. Крестовского.

Сцена «бунта» белорусских крестьян отличается более циничной позици­ей польских панов и их служителей; большими забитостью, кротостью и по­слушанием крестьян, на фоне полнейшей безобидности которых подчеркнута абсурдность карательных действий посредника.

Образы белорусских крестьян даны в совершенно ином эмоциональном ключе, чем образ шляхты, - умиленно, сентиментально - проникновенно.

Несмотря на пристрастность и однобокость В. В. Крестовского, полити­ческая атмосфера на национальных окраинах накануне восстания воссоздана писателем достаточно объективно.

§ 3, «Личность и судьба литовского диктатора в интерпретации В. В. Крестовского: Кастусъ Калиновский и Василий Свитка».

В антинигилистической прозе сложилась определенная традиция изобра­жения идеологов польской смуты. В. В. Крестовский тоже создает (не без влия­ния лесковского «Некуда») нравственно непривлекательные образы ксендза Ладыслава Кунцевича, полковника Пшецыньского, ксендза Стикста. На фоне этих героев, созданных по жанровому стереотипу, выделяются фигуры Василия Свитки и поручика Бейгуша.

Василий Свитка с самого начала окружен тайной и наделен обаянием. Умный; хитрый, но умеющий продемонстрировать простодушие; проницатель­ный; жесткий, но умеющий быть доброжелательным и добродушным. Он кова­рен, но не подл, высокомерен, но не спесив. Тонкая градация, ставящая его на особое место среди польских эмиссаров, сеющих смуту в России.

Автор лишь однажды выставляет Свитку в смешном свете – когда пока­зывает неудачу его агитационной деятельности среди крестьянства. Человек, сумевший подчинить себе гимназиста, пасует перед народной мудростью.

С неожиданной стороны раскрывается герой в сцене трибунала. Он не просто сожалеет о Хвалынцеве, приговоренном к убийству кинжалом, а совер­шает неслыханную вещь: плачет и молит ксендза Стикста, чтобы тот спас Хвалынцева. Автор мотивирует опрометчивое поведение героя тем, что тот увлекся «человеческим порывом своего сердца». Нам кажется, что, поддавшись стрем­лению «смягчить» образ диктатора Литвы, Крестовский взял фальшивую ноту, допустил психологический просчет.

Сопоставляя позицию Василия Свитки и его жизненного прототипа, мы опирались, в частности, на материалы «Мужицкой правды». «Мужицкая прав­да» — агитационный материал, а не исповедь. Она не может в полной мере от­ражать истинных целей и притязаний диктатора Литвы. Тем не менее во многих суждениях Василия Свитки в романе «Две силы» узнается позиция Кастуся Калиновского. Свитка, например, говорит: «...наша святая задача — вместе с политической революцией произвести и социальную». Материалы «Мужицкой правды» подтверждают, что Калиновский именно так определял для себя «свя­тую задачу».



Сопоставляя работы историков с романной реальностью «Двух сил», мы убеждаемся, что правда Крестовского избирательна. Так, автор ни словом не обмолвился о любви и сострадании Свитки-Калиновского к белорусскому на­роду, хотя тому есть прямое историческое подтверждение - «Письма из-под ви­селицы», написанные в ожидании казни.

Василий Свитка несводим к собственным декларациям. Не случайно в «пророчески вдохновенных речах» героя Хвалынцеву, настроенному достаточ­но критически, многое кажется «в высшей степени симпатичным». Он интуи­тивно чувствует, что Свиткой руководит не только жажда славы, но и вера в величие дела освобождения.

Несмотря на пристрастность автора, проявившуюся как в отборе и осве­щении фактов биографии Свитки-Калиновского, так и в «фигурах умолчания», этот образ – один из самых живых и привлекательных в романе.

§ 4, «"Варшавские" главы романа "Две силы": особенности изображения польской менталъности».

В «варшавских» главах романа сатирический пафос приглушается и усту­пает место романтизированной атмосфере трагической значительности.

В «Двух силах» есть целый ряд выразительных эпизодов, воссоздающих настроения в Варшаве накануне восстания. Мы полагаем, что они являются плодом непосредственных жизненных впечатлений писателя. В этих сценах воссоздан неповторимый национальный колорит.

Осуждая религиозный фанатизм и национализм поляков, писатель отдает должное силе, глубине и искренности их патриотических чувств.

О том, что В. В. Крестовский при создании «варшавских» глав менее все­го руководствовался антинигилистической тенденцией, свидетельствует дос­тигнутый им художественный результат. «Этнический» аргумент, успешно ис­пользованный Крестовским при описании быта и нравов Северо-Западного края, достигает в «варшавских» главах иного эффекта, вряд ли предполагавше­гося автором: если «литовские» главы убеждают читателя, что Северо-Западный край русский по духу, атмосфере, вероисповеданию, то Варшава в изображении писателя насквозь польская, и попытки с помощью грубой силы сделать ее русской могут привести лишь ко временному успеху.

§5, «Польское восстание 1863-1864 годов глазами Вс. Крестовского. Столкновение сатирического и эпико-героического начал. Документальность и документирование».

Польское восстание - идейная кульминация романа. Участие в нем пока­зано через столкновение двух противоположных жанровых тенденций - сати­рической и эпико-героической.

В сатирическом свете изображены представители шляхты. Убийственно-иронические сцены рисуют походную жизнь ополченцев, для которых участие в повстании является поводом пощеголять в красных панталонах и возможно­стью весело провести время в лесу за «чаем, картами и закуской».

Перед В. В. Крестовским стояла задача показать историческую правоту русской силы и нравственное превосходство православной веры. Поэтому сати­рическому пафосу во втором романе дилогии противостоит скорбно-величественный и умильно-просветленный.

Саркастические зарисовки участников банды соседствуют со скорбным и величественным описанием мученической смерти православного священника отца Сильвестра и майора Лубянского. Писатель создает монументальный, ве­личественный образ героя, придавая противостоянию русских полякам глубо­кий идеологический и нравственный смысл.

В. В. Крестовский отождествляет политику русского правительства в от­ношении к Польше с мнением всего русского народа. Мысль эта является со­ставной частью утверждения о глубинном единстве русского народа и царя, проявляющемся с особой силой в периоды совместных испытаний.

§ 6, «Памфлетность и идеализация — два полюса типизации в антиниги­листической и "нигилистической" романистике. Личность М. Н. Муравьева в "сибирском" романе Н. Г. Чернышевского "Пролог" и в романе В. В. Крестов­ского "Две силы"».

Для сопоставления с «Двумя силами» Вс. Крестовского мы выбрали ро­ман Н. Г. Чернышевского «Пролог»: произведения создавались примерно в од­но время; в качестве периферийного героя в них выводится Муравьев; для соз­дания образа использованы противоположные принципы типизации.

Чернышевский создал памфлетный образ Чаплина, в котором угадывают­ся черты личности М. II. Муравьева. Писатель подверг своего героя испытанию бытом и раскрыл его истинную сущность в отношении к женщине.

Ведущий принцип изображения героя – анимализация, последовательно выдержанный и доведенный до уродливо-гротескной формы.

Политические решения Чаплина поставлены в зависимость от плотских притязаний героя. Убедившись, что Нина Савелова не желает «быть его налож­ницею», Чаплин отказывается подписать составленный либералами доклад «об основаниях, на которых будут освобождены крестьяне».

Чернышевский увлекся обытовлением своего героя и, стремясь проде­монстрировать человеческую несостоятельность графа, практически не показал его в сфере политической деятельности. В этом мы видим одну из главных причин того, что образ Чаплина, прототипом которого послужил М. Н. Муравь­ев, получился предвзятым и однобоким.

В. В. Крестовский, давая интерпретацию личности М. Н. Муравьева, стремится достичь прямо противоположного эффекта. В «Двух силах» вилен-ский военный губернатор предстает перед читателем как реальное историче­ское лицо и показан через призму восприятия Константина Хвалынцева.

Настойчиво повторяются детали, создающие психологический портрет Муравьева. Создается монументальный образ человека, величественного в сво­ей «строгой простоте», наделенного «действительной и громадной нравствен­ной силой».

Крестовский, как и Толстой, хочет наделить своего героя нравственной привлекательностью, человеческой значительностью. Но если толстовский образ Кутузова в своем истинном величии органичен, естественен, то образ Му­равьева оставляет у читателя ощущение преднамеренности.

Мы полагаем, что и концепция дилогии в целом, и концепция личности М. Н. Муравьева полемически ориентированы на жанровый опыт «Войны и мира». Польскому восстанию придан статус события общенационального мас­штаба, а Муравьеву - статус эпопейного народного героя. Но для Толстого ключевым является понятие «народ», для Крестовского — «царь и народ». Куту­зов - проводник воли народа, Муравьев - ставленник императора.

Муравьев поставлен обстоятельствами в иные исторические условия. Отечественная война 1812 года далеко не равноценна в общественном сознании подавлению восстания в Польше, а Крестовский настойчиво и целенаправленно пытается сопоставить эти несопоставимые события.

В разделе IV, «Дилогия В. В. Крестовского "Кровавый пуф" в жанро­вом контексте антинигилистического романа. "Кровавый пуф" как поли­тический роман. Соотношение художественного и публицистического в дилогии. Особенности историзма», подводятся итоги анализу жанровой специфики произведения.

Любой антинигилистический роман содержит в себе жанровые признаки политического. В дилогии Вс. Крестовского они представлены наиболее выра-женно и последовательно. Произведение отличается объемом публицистически осмысляемого материала и степенью документирования, то есть не столько по­литической сутью, сколько своеобразием ее оформления.

Значительный объем и сквозной характер позволяют рассматривать пуб­лицистические включения у Вс. Крестовского в качестве особой жанровой со­ставляющей. «Кровавый пуф» - художественно-публицистическое произведе­ние, в котором совмещены два плана изображения.

Введя в произведение обширный документально-публицистический план повествования и назвав свою дилогию «хроникой», Вс. Крестовский выразил претензию не просто на историческую объективность, но на фактографическую точность.

Интерпретация русской истории через призму «польской интриги» позво­лила писателю не только отрицать бунтарские настроения крестьян и радикаль­ные устремления студентов, но и акцентировать мысль об органическом един­стве русского народа и Государя - Освободителя.

Есть в романе и претензия на высшую объективность - на уважительное изображение идеологических противников; есть картины, вступающие в проти­воречие с авторской тенденцией и воссоздающие искренность польского пат­риотического и религиозного чувства.

И тем не менее подчеркнутая документальность часто оказывается иллю­зорной. Писатель не искажает смысла исторических документов, но так компо­нует и «окрашивает» материал, так акцентирует одни аспекты и умалчивает о других, что документальность подменяется документированием, объективиро­ванность не всегда приводит к объективности, а трансформация исторической реальности оборачивается отказом от исторической правды.

Глава IV, «"Великое пятикнижие" Ф. М. Достоевского в жанровом контексте антинигилистического романа».





Анализ, предпринятый в разделе I, «Антинигилистический пафос "ве­ликого пятикнижия" в оценке литературной критики и публицистики XIX века», позволяет убедиться, что современники писателя, признавая или отри­цая сходство его героев с нигилистами 60-70-х годов, подчеркивали антиниги­листическую направленность всех пяти романов. При этом речь шла не только о концептуальном сходстве произведений Достоевского с антинигилистической прозой современников, но и об особенностях сатирической типизации, которые послужили одной из причин того, что русские радикалы отказались узнавать себя в героях Достоевского.

Раздел II, «Идеологический опыт Ф. М. Достоевского в контексте его послекаторжной романистики».

Обращение к личному идеологическому опыту Достоевского принципи­ально важно, поскольку критика идей нигилизма у писателя была мотивирована автобиографическими причинами в большей степени и несколько иначе, чем у других писателей - антинигилистов. Ни один из них не прошел через столь глу­бокое, трагическое перерождение собственных убеждений, ни один не пытался с такой страстью изжитъ их, воплотив в художественные образы.

Нигилистическое миропонимание послужило Достоевскому основным эмоциональным импульсом для полемики, главным «трамплином» для отталки­вания. Сложность заключалась в том, что она являлась автополемикой.

Автобиографическая природа идеологического опыта писателя наложила отпечаток на интерпретацию этого опыта, придала обличению пережитого и отвергнутого страстность не только отрицания, но и до конца не изжитого со­мнения. При этом Достоевский-художник таким образом смог типизировать свои заблуждения, что они предстали в перспективе, позволяющей увидеть их потенциальную опасность.

Раздел III, «Пути и формы полемики с идеями нигилизма в романном "пятикнижии" Достоевского».

§ 1, «Особенности преломления идеологического опыта в романах "Пре­ступление и наказание" и "Бесы"».

В работе аргументируется мысль об автобиографичности образа Раскольникова, которому автор не только приписал некоторые стороны своего каторжного опыта, но и наделил его собственными почвенническими прозрениями.

Смысл использования автобиографического материала при создании об­раза состоит в параллели между уголовным и политическим преступлением. Убийство, совершенное Раскольниковым, - метафора политического преступ­ления. Метафоризация является способом обобщения и оценки писателем не только собственного докаторжного опыта, но и политического радикализма 60-х годов.

Сближая и «пробуя» идеи, Достоевский выявляет их общую атеистиче­скую сущность, нравственную ущербность и социальную опасность. Особую страстность его художественному эксперименту придает то, что в идее героя-идеолога Достоевский «узнает» и осуждает собственные идейные заблуждения.

Ф. М. Достоевский - один из первых русских писателей, убравших «во­дораздел» между героями-нигилистами и другими участниками сюжетного действия. Он показал, что нигилистические идеи действительно «носятся в воз­духе», заражают, искушают возможностью вседозволенности.

Антинигилистическая тенденция не стала у Достоевского ни жанро-, ни стилеобразующим элементом. Пародийное снижение, разбросанные по тексту иронические инвективы в адрес русских радикалов лишь своеобразно «разре­жают» романную ткань. Сама идея сильной личности выступает как порожде­ние нигилистического миропонимания. Нигилист оказывается не сатирическим персонажем, а трагическим лицом.

В «Бесах» пародийное и памфлетное начало в ходе эволюции замысла вбирается в трагедийный пафос и преодолевается трагической мощью и значи­мостью происходящего. Это, наряду с «Преступлением и наказанием», - один из самых автобиографичных романов Ф. М. Достоевского.

«Нечаевское дело» поразило Достоевского и с особой остротой напомни­ло ему о собственных идейных заблуждениях 40-х годов. В «Дневнике писате­ля» он прямо расценивает «политический социализм» конца 60-х как законо­мерный результат «теоретического социализма своей юности». Уголовное пре­ступление, послужившее в «Преступлении и наказании» метафорой политиче­ского бунта, стало в реальной жизни его атрибутом.

Параллели между петрашевцами и нечаевцами нашли зримое художест­венное воплощение в «Бесах». Главным путем «изживания» собственного идеологического опыта стал в романе прием нарочитого анахронизма.

Одним из способов оценки идеологии нигилистов, как и в «Преступлении и наказании», становится «симбиоз идей». В шигалевской теории соединяются и доводятся до логического конца посредством абсурдизации мальтузианство, контианство, утопии Фурье - Петрашевского - Чернышевского. И вновь одной из составляющих этой зловещей и абсурдной теории оказывается собственный «изжитый» идеологический опыт писателя.

«Нечаевщина» стала для Достоевского пиком узнавания прежних заблуж­дений, заставила задуматься о нереализованных возможностях своей судьбы. Поэтому в «Бесах» настолько сильно беспощадное памфлетное начало, орга­нически и парадоксально сочетающееся с глубокими художественными обоб­щениями.

§ 2, «Тема смертной казни в художественном целом романов "Преступ­ление и наказание"\ "Идиот", "Братья Карамазовы".

Тема смертной казни и связанных с ней переживаний используется в «Преступлении и наказании» исключительно для передачи душевного состоя­ния главного героя, Раскольникова, в чем можно усмотреть дополнительное указание на автобиографический характер образа. С другой стороны, идеологи­ческий опыт автора вновь представлен здесь по-особому, опосредованно. Ведь речь идет, по сути дела, не о теме, а о мотиве. Мотив этот, выступающий па­раллелью к переживаниям главного героя, служит метафорой его внутреннего состояния. Если накануне преступления он использован как знак обреченности Раскольникова на убийство, ставшее духовным самоубийством, то после совершения преступления мотив оказывается связанным с другим, концептуаль­но значимым для писателя мотивом жажды жизни.

В «Идиоте» мотив смертной казни вырастает в самостоятельную тему.

Вкладывая рассказ о душевном состоянии приговоренного к смерти в уста князя Мышкина, Достоевский достигает двойного эффекта.

Во-первых, он дистанцируется от собственного эмоционального опыта; во-вторых, соединяет непосредственность впечатлений с их рациональным ос­мыслением. Для этого ему понадобился «конфидент» особого рода, человек, наделенный острой способностью к со-переживанию, умеющий ощутить чу­жую боль как свою собственную, взять ее на себя.

«Отождествление автора и персонажа» является пиком эмоционального «изживания» того потрясения, которое было испытано Достоевским у эшафота. А поскольку «эшафот явился решающим событием в духовной биографии пи­сателя» (С. В. Белов), то сцены смертной казни, введенные в роман «Идиот», стали и попыткой переосмысления идеологического опыта.



Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |
 

Похожие работы:










 
© 2013 www.dislib.ru - «Авторефераты диссертаций - бесплатно»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.