авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ РОССИЙСКАЯ БИБЛИОТЕКА - WWW.DISLIB.RU

АВТОРЕФЕРАТЫ, ДИССЕРТАЦИИ, МОНОГРАФИИ, НАУЧНЫЕ СТАТЬИ, КНИГИ

 
<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ

Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |

Поэтика не-бытия в русской литературе 1900 – 1920-х гг.

-- [ Страница 1 ] --

На правах рукописи

Севастьянова Валерия Станиславовна

ПОЭТИКА НЕ-БЫТИЯ

В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ 1900 1920-х гг.

Специальность 10.01.01 – русская литература

АВТОРЕФЕРАТ

диссертации на соискание ученой степени

доктора филологических наук

Магнитогорск

2012

Работа выполнена на кафедре современной русской литературы

ФГБОУ ВПО «Магнитогорский государственный университет»

Научный консультант: доктор филологических наук,

доктор философских наук, профессор,

Заслуженный деятель науки РФ

Слободнюк Сергей Леонович

Официальные оппоненты: Ничипоров Илья Борисович,

доктор филологических наук, профессор

кафедры истории русской литературы XX – XXI веков Московского государственного

университета им. М.В. Ломоносова

Селеменева Марина Валерьевна,

доктор филологических наук, профессор

кафедры управления социально-культурным развитием Московского городского университета управления Правительства Москвы

Спиридонова Ирина Александровна,

доктор филологических наук, профессор

кафедры русской литературы и журналистики

Петрозаводского государственного

университета

Ведущая организация: АОУ ВПО «Ленинградский государственный

университет имени А.С. Пушкина»

Защита состоится «26» декабря 2012 г. в 15-00 часов на заседании диссертационного совета Д 212.109.01 при Литературном институте им. А.М. Горького по адресу: 123104, г. Москва, Тверской бульвар, д. 25.

С диссертацией можно ознакомиться в библиотеке Литературного института им. А.М. Горького по адресу: 123104, г. Москва, Тверской бульвар, д. 25.

Автореферат разослан _____________ 2012 г.

Ученый секретарь диссертационного совета М.Ю. Стояновский

Общая характеристика работы

Актуальность темы исследования. В истории русской литературы рубеж XIX – XX вв. известен как время напряженного духовного поиска и небывалых художественных открытий. Но прежде всего это была пора, когда мечты о преображении жизни не только не исключали мыслей о гибели, разрушении и уничтожении, но, напротив, вступали с последними в самое тесное взаимодействие. Оборотными сторонами творческого подъема становились упадок веры в ценность жизни как таковой и самый мрачный пессимизм. Идеи истины и идеального мироустройства оказывались в нерасторжимой связи с явлением, занимавшим центральное место в построениях писателей рубежа двух столетий. Например, в рассуждениях по поводу того, что бытие длится лишь мгновение, тогда как не-бытие продолжается вечно. В символистских теориях самодвижения не-бытия, воплощающегося в бытие, а затем – в иное не-бытие. В антисимволистских призывах к борьбе против засилья пустоты и не-бытия.

Еще более явно присутствие не-бытия ощущается в модернистских художественных мирах, наполненных «волнами небытия» (В. Брюсов), освещающихся «сиянием небытия» (А. Блок), погружающихся во «мрак небытия» (А. Белый), стремящихся к «покою небытия» (Ю. Балтрушайтис), исчезающих в «пустоте небытия» (О. Мандельштам).



Но насколько глубоким и необходимым такое погружение являлось для русских авторов, настолько же случайным и незаметным оно остается для исследователей их творчества. В трудах, посвященных ключевым моментам отечественного литера­турного процесса, не-бытие в художественных произведениях не изучается в качестве самостоятельного феномена, оставаясь в тени прочих кризисных явлений – богоборчества, имморализма, жизне- и мироотрицания. Кроме того, если русские авторы откровенно говорят о близости собственных опытов и опыта мыслителей различных эпох, то ученые практически не заглядывают в области поэтических вселенных, генетически связанные с философскими идеями не-существования мира, абсолюта, человека. А между тем, не установив, что именно русские поэты и писатели понимают под не-бытием, в каких внутренних связях и соотношениях на различных уровнях их творений не-бытие оказывается задействованным, невозможно в полном объеме выявить доминанты художественных концепций русской литературы.

Так, до настоящего времени не получает объяснения диссонанс, существующий между декларативными призывами выйти из мрака, вступить в заговор против пустоты, звучащими в теоретических работах, и тем падением в небытийственную тьму, которое становится лейтмотивом лирических произведений. Остается непроясненным вопрос об эволюции творимых модернистами образов мира, который преображается, но достаточно странным образом: не просветляется, а затемняется, не возрождается, а исчезает в темной ледяной бездне. Литературоведы вынуждены ограничиваться туманными выводами о преследующем русских художников ощущении дисгармоничности бытия, о выписываемых ими галереях «жутких» образов, о пронизывающей их тексты «пустотности»; о «семантике небытия», нарушающей стройную картину поисков новой земли и нового неба и ставящей под сомнение принципы верности вещам, заполненности пространства и т.д.

Таким образом, возникает необходимость исследования поэтики русской литературы 1900 – 1920-х гг. в свете представлений о не-бытии, сформировавшихся в русской культуре начала XX в. и обусловивших специфику художественного миросозидания и миропонимания.

Степень разработанности проблемы. При обращении к основной массе работ, посвященных теоретическому и художественному поиску русской литературы, особенностям поэтики различных авторов, возникает впечатление, что проблема не-существования вовсе и не поднималась поэтами и писателями, творившими в период перерождения привычных ценностей. Русские авторы говорят о родном ничто и о тоске небытия, к этому ничто увлекающей. А большинство исследователей, освещающих кризис художественного сознания начала XX века, не идут дальше выводов о том, что русское искусство названного периода фиксирует раскол цельности человеческой жизни.

В значительной части современных исследований (например, в работах Г. Белой «Проблема «искусство и жизнь» как экзистенциальное переживание деятелей русской культуры XX века», Е. Трубецковой «Распад форм и/или рождение новой эстетической парадигмы») нелюбовь русских художников к бытию, владевшая ими жажда гибели, а также некое «опрощение», все с большей силой ощущавшееся в их произведениях, представляется рефлексией, вызванной «генетическими идеями» русской культуры. Среди последних особое место отводится боязни одиночества, страху изоляции. При этом упускается из виду тот факт, что для русского модернизма в гораздо большей степени родственной является идея того смесительного упрощения культуры, пережившей пик своего развития и теперь гибнущей, о котором предупреждал еще К. Леонтьев. Ведь мир, творимый русскими поэтами, уже давно «набух, чтобы упасть».

Впрочем, не-бытийная сторона исканий русских художников игнорируется не всегда. В монографии С.Л. Слободнюка «Философия литературы: от утопии к Искаженному Миру» доказывается существование самодостаточной философии литературы, сформировавшейся в произведениях русских художников рубежа XIX-XX вв. Формулируя основные положения этой философии, ученый выдвигает тезис о первостепенном онтологическом статусе не-бытия по отношению к бытию. Обоснованность озвученных в работе выводов подтверждается обширным литературным материалом. Это заставляет говорить о необходимости детального изучения той важнейшей части поэтических исканий русских модернистов, в центре которой находится не-бытие и которая давно должна была стать объектом самого пристального внимания исследователей.

В труде А. Ханзен-Леве «Русский символизм» совершенно справедливо утверждается, что «отрицание всех позитивных качеств, относящееся как к ценности имманентного мира, так и к данности, очевидности мира неземного», пронизывает всю раннесимволистскую семантику, в центре которой находятся понятия, «противостоящие Бытию, Разуму, Логосу» и обозначаемые «в обширной риторике негативности как ничто, душевная пустота, бессмысленность».

Однако в названной работе мотивы, воплощающие вышеприведенные понятия (в частности, мотивы бессмысленности существования, распада личности, воплощенности сотворенного «ничто»), в основном лишь фиксируются. Их генезис сводится к наиболее очевидным связям с философией А. Шопенгауэра. В то время как мотивировка, задействованная в произведениях Н. Минского, В. Брюсова, Ф. Сологуба, не исчерпывается шопенгауэрианским стремлением к избавлению от тягот существования. Кроме того, «дискурс не-бытия» освещается исследователем лишь в контексте творчества символистов первого поколения. Тогда как описываемые явления в не меньшей степени присущи творчеству младосимволистов. Например, произведениям А. Белого, который пишет и о манящем «родном небытии», и о происходящем в современном мире «вторжении небытия в бытие», но при этом в монографии причисляется к антагонистам «диаволической» беспредметности.

Разумеется, в поле зрения ученых попадают отдельные «негативные» элементы поэтических концепций, не являющихся декадентскими. Так, в монографии А. Чагина «Пути и лица. О русской литературе XX века» речь заходит о возникающем в текстах О. Мандельштама вале «страшных» образов. Смысл этих образов «часто бывает затемнен», а их появление объясняется «острым чувством дисгармонии, поселившейся в этом мире». Но, к сожалению, в данном случае автор умалчивает о том, куда именно заводят мандельштамовских героев испытываемые ими чувства: в «чад небытия», на край «провала» в никуда.

В тех же случаях, когда о не-бытии нельзя не говорить, настолько очевидным становится его присутствие в образных мирах модернистских творений, этот «темный» феномен объявляется жестом разрыва художников с исканиями предшественников (как, например, в работе А. Ранчина «Экзистенциализм по-русски, или самоубийство Серебряного века: «Распад атома» Георгия Иванова»). Таким образом, оказывается, что, изображая «пустоту», сквозящую сквозь «завесы вещного мира», Г. Иванов наносит «удар по Серебряному веку», превращая «мифы», созданные литературой жизнетворческой эпохи, «в гротескную пародию». Ивановское смешение планов бытия и не-бытия, атома и пустоты представляется совсем не тем смешением, которое происходило, например, в «симфониях» А. Белого. В отличие от предшественника-символиста, у Иванова «рушатся все опоры: умирает вера в Бога, умирает Россия, умирает искусство». Между тем, внимательно читая тексты Иванова и Белого, мы понимаем, что ивановский распад и ивановское не-бытие – это вовсе не «разрыв», не шаг в сторону, но вполне закономерное продолжение того пути, на который русский литературный модернизм ступил еще в момент своего зарождения. Ведь уже в ранних «симфониях» постепенно исчезают все те опоры мироздания, что позже будут «не-существовать» в мире распадающегося атома. Уже здесь Бог исчезает с небосклона, действительность рассеивается черным пеплом, открывается весь «ужас отсутствия и небытия».

Образы убывающего бытия и исчезающего героя оказываются также и в центре художественного универсума О. Мандельштама, где на долю зияния и пустоты приходится едва ли не больший удельный вес, нежели на долю всех атомов и явлений. Однако ни произведения Белого, вступившего в литературу с откровенным призывом не быть, ни художественные тексты и критические работы Мандельштама не анализируются в свете темы отсутствия и не-бытия. И как беловедение, так и мандельштамоведение могут предоставить наиболее наглядные примеры нежелания замечать очевидное. Для подтверждения последнего тезиса достаточно просмотреть лишь небольшую часть тех работ, в которых изучается наследие двух поэтов.

В трудах, посвященных творчеству Андрея Белого, уже давно сложился облик художника, находящегося в постоянном поиске теургического синтеза. Сколь бы противоречивыми и «разбросанными» ни представлялись искания Белого, исследователи единодушны в том, что главным мировоззренческим ориентиром для поэта и романиста всегда служила мечта о сотворении новой земли и нового человека, о возвращении к Вечности – высшему Бытию. О широком использовании Белым «бытийственных созвучий» пишет еще в начале 1920-х гг. С. Аскольдов. В работах Л. Долгополова поэт предстает художником, неизменно стремившимся к «созиданию новой культуры, новых форм быта, ориентированных на высшие формы – формы бытия». Т. Хмельницкая фиксирует в произведениях Белого теургические лейтмотивы: темы «зари», «Соловьева», «Вечности». А. Лавров, глубоко проникший в хитросплетения ранней прозы Белого, убеждает: беспорядочность, хаотичность, бессвязность творимой поэтом художественной действительности преодолеваются по мере приближения к «Вечности великой, Вечности царящей», в которой разрешаются все противоречия человеческого существования, отданного во власть времени. Однако ни в одной из беловедческих работ мы не прочитаем о том, что для поэта путь к «Вечности звенящей» – это часто путь в «пустыню небытия», «в темь изначальную», и что «противоречия существования» у него чаще всего разрешаются отказом от последнего в пользу не-бытия. Так, как это происходит в «симфониях», в «Аргонавтах», в «Пепле», в «Серебряном голубе».





Литературоведческая судьба О. Мандельштама является еще более показательной. Художник, обрушивающий бытие в «провалы» и «пропасти», обращающий свои миры в «пустоту без фабулы и без героя», не попадает в поле зрения исследователей, опирающихся в своих выводах почти исключительно на тезисы, изложенные в «Утре акмеизма». Автоматически накладывая теоретические установки на поэтические построения, Н. Струве («Осип Мандельштам»), Л. Кихней («Осип Мандельштам: Бытие слова») видят главную цель своих интерпретаций в описании мандельштамовского «возврата на землю»: от вечности к истории, от Вечной Женственности к мужскому началу в человеке, от бесплотных духов – к силе, от запредельно-абстрактных сфер – к обыденному. В подобном ракурсе «онтология» Мандельштама ограничивается мучительными размышлениями над «тайной бытия». Декларации «смертельной» усталости от жизни, приятия «болезненного и странного» мира пустоты, а также стремление к «полуяви и полусну» рассматриваются в качестве типично символистских, но успешно преодолеваемых мотивов «верленовско-сологубовского толка». Если, пишет Л. Кихней, для предшественников трансцендентный мир – безусловная ценность, то уже в стихах «Камня» онтологические представления символистов подвергаются верификации. Отношение к запредельному бытию становится откровенно враждебным: трансцендентный мир сущностей оказывается в художественном мире Мандельштама бесплотным, умозрительным, абстрактным, в силу чего и ассоциируется с «пустотой, <…> вбирающей в себя семантику небытия». Однако если мы согласимся с тем, что отношение поэта к не-бытию и в самом деле является столь враждебным, как это представляется исследовательнице, и что принимаемый его героями мир пустоты абсолютно «абстрактен», то никак не сможем обосновать тот факт, что мандельштамовский герой осязает вполне «конкретный» чад небытия. Мы также не сможем понять, почему бездна оказывается отнюдь не на периферии мандельштамовского мироздания, но упорно стремится к его центру, разрастаясь, словно «снежный ком», и сметая все преграды на своем пути (причем не только в текстах периода так называемого переходного или упадочного символизма). Никак не комментируется в научных трудах и то обстоятельство, что, несмотря на декларативный отказ Мандельштама от мистических попыток проникнуть в запредельное, его герой неизменно в неведомое и устремляется. Уплывая за «мыс туманный», «карабкаясь» в звездный хаос, уносясь в мир теней после «последнего» концерта, он однажды, действительно, просыпается под «черным солнцем».

Даже проводя параллели между мандельштамовскими художественными концепциями и онтологическими теориями начала XX в., исследователи не желают признавать «не-бытийственную» направленность исканий поэта. В работе Г. Амелина «Миры и столкновенья Осипа Мандельштама», с одной стороны, совершенно обоснованно указывается на мировоззренческую родственность мандельштамовских концепций и философских положений М. Хайдеггера. Автор соотносит мандельштамовское «место человека во вселенной» с тем местом человека в мироздании, о котором пишет немецкий мыслитель: с местом, «собирающим вокруг себя все внешнее, пронизывающим собой все и всему придающим значимость»; все в себя «втягивающим и высвобождающим втянутое для его сущности». Однако, с другой стороны, ученый, приводя хайдеггеровское определение, не договаривает, что философ под таким «собирающим» и «освобождающим» местом понимает ничто, в соприкосновении с которым только и становятся возможными человеческая свобода и человеческое бытие; которое оказывается «раньше», «первичнее» всего действительного, актуального, оформленного, иными словами – первичнее бытия. И еще до Хайдеггера о первичности ничто говорит О. Мандельштам, в чьих мирах снова и снова главным в узорном кружеве бытия оказывается то, на чем узор держится: прогулы, проколы, пустота. Впрочем, при анализе мандельштамовской прозы Г. Амелин эту специфику мировидения художника учитывает, признавая, что пустота – это «фундаментальная онтологическая категория в мире Мандельштама». Вместе с тем, уже своим следующим выводом он лишает мандельштамовское ничто его первостепенного статуса: «Прогул – условие возможности раскрытия речи. Только благодаря ему можно вникнуть в сущность того, что говорится. Прогул как ничто сущностно принадлежит бытию». Но если мы обратимся к поэтике поздней мандельштамовской прозы, то увидим, что в творимых художником образных мирах именно бытие оказывается вторичным по отношению к разверзающемуся всюду ничто и что после исчезновения бытия остается лишь «черный бархат всемирной пустоты».

Та же субстанция остается в мирах Андрея Белого, когда там нет уже совсем никакого места, совсем ничего, и только «черный холодный бархат свищет в уши». Именно эта, отовсюду зияющая пустота превращает произведения двух поэтов в наиболее наглядный материал как для изучения особенностей кризисного сознания, так и для анализа художественных вселенных, этим сознанием порожденных.

Андрей Белый не только творит миры не-бытия. Он занимается фундаментальным исследованием идеи не-бытия, тщательно анализируя все близкие ему по духу философские учения и встраивая собственные концепции в круг европейских кризисных явлений конца XIX- начала XX вв. О. Мандельштам формально противопоставляет свое творчество предшественникам, решительно протестуя против символистского уничтожения бытия. Если в основании системы, созданной поэтом-символистом, оказывается идея падения в ничто, то искания Мандельштама первоначально зиждутся на мысли о необходимости остановить распространение «бездны небытия».



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |
 

Похожие работы:







 
© 2013 www.dislib.ru - «Авторефераты диссертаций - бесплатно»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.